RU / EN

Не женское это дело

Не женское это дело...

Цой был мастер инвентаризации. Пара аккордов и "Если есть в кармане пачка сигарет". А у меня есть кошка. Пачка сигарет с ментолом. Спички, зажигалка, кружка чая (корица, мята, лайм, черный чай, две ложки сахара), брюзжание из телевизора... очередная голова в ящике врет о ненужном. В темном небе, среди серых пятен облаков редкие звезды. На книжных полках спят зачитанные книги. Янтарный свет настольной лампы выхватывает предметы на столе - зеленый маркер, медная пепельница полна окурков, конфетные фантики, чайная ложка, хвост кошки. Сама кошка спит чуть дальше, спрятавшись за монитор. Еще есть неспешный чилаут Mel Torme и холодный ветер за окном чуть слышно воет в щелях. За тополями на краю посадки, освещенные изнутри, ползут по трассе желтые коробки маршруток. Как сказочные шкатулки на слонах. Еще дальше есть надежда, вера и утро. До утра осталось всего ничего - один короткий сон.

Утром мне больно смотреть на звезды. Утро-память-Олька. Память всегда заводит меня далеко. Я привык.

В детстве ее любимой игрушкой была плюшевая розовая собака. Затасканная и облезлая, по прозвищу Верная Авака. Верную плешивую псину волокли в секцию акробатики и обнимали в постели перед сном. Я забрал кличку и пользовался в корыстных целях.

— Хорошо что ты улыбаешься. Я уже думала, вот блин.. повезло, встретила мужчину, который не умеет улыбаться, - сказала Авака.

— Да, помечтай.

— И вообще ты злюка-бобёр. Рассказал бы что-то интересное.

Авака любила разговоры. Подойдет, уткнется носом в плечо и начинает говорить. Бессвязно, много, словно распахивая над собой парашют для выживания.

— Я в детстве любила растягивать день. Не хотела засыпать, не хотела чтобы наступило завтра. Это ведь страшная штука... завтра. Я до сих пор ненавижу этот подползающий мрак "завтра". Хочу жить в сегодня. Я в нем уже обжилась, мне в нем знаешь как уютно?! Ого как уютно. Очень! Ты любишь утро? Во-о-о-от, а я его ненавижу. Нужно снова привыкать, узнавать что будет, ждать чего-то. Я только к обеду прихожу в себя, понимаешь? Утром мама в садик одевала - знаешь как? я помню до сих пор...
темно, холодно, я на горшке сижу тискаю в руках бедную игрушечную собаку-аваку, а мама мне на ноги колючие тесные колготы натягивает до колена, потом штаны, потом шерстяные носочки. А мне и на горшок не хотелось, понимаешь? Я бы еще спала и спала в теплой пещере одеялка.

Олька говорила со мной: выговаривалась, шептала, трясла за плечи, больно тыкала в живот мне кулачками, подталкивала коленкой, иногда прищурившись выглядывала зверьком и снова прятала лицо. Могла еще топнуть ножкой как капризный ребенок.

— А еще не люблю говорить как есть. Не люблю. Мужики любят отношения выяснять. Придет такой с ненужной любовью и начнет молчать. Или сердито сопит. Что не скажешь ему все будет обидой. Не верю я в отношения с равновесием. Постоянно какие-то войнушки за позиции, подсчет баллов, влияние. Скажи, ты веришь в половинки? С ума сойти, никогда в это не верила! Это ведь сопли сплошные - признавая, что где-то по свету бродит твоя половинка ты как бы признаешь свою незавершенность. Тебя как цельной личности нет. Ты такая живешь себе, живешь... прыгаешь с парашютом, спишь, слушаешь никельбэк или нирвану, пьешь кофе, а все это время есть только часть тебя. И типа другая твоя частичка бродит по свету и далеко не факт что найдется. Черт возьми, но мне не нужна половинка. Я есть! Я от пола сотню выжимаю не задыхаясь. Я уже состоялась. У меня летное свидетельство на половину самолетов легкой гражданской авиации. У меня есть две руки, две ноги, сиськи, глаза, родинка на заднице... скажи - ну нафик мне половинка?

И у нее были свои особенные выражения; девочковое настроение, книжкин день, настоящевая погода, пупсиковый рюкзак, ползи ко мне за любовью, мряка-бряка, негодяйкин, Заваривая чай могла приказным тоном сказать в чашку - "Мурципалины, на дно!". И непокорные чаинки послушно отправлялись на дно.

Сейчас, после стольких лет, после потерь, находок, разочарования, после солнечных дней, дождливых дней, пустых дней и абсолютно скучных, пыльных недель я понимаю, что это даже не ее личные слова. Какие-то из них выдуманы, какие-то подобраны как чужая забытая сумочка на лавочке. Они липли к ней и Авака удачно встраивала эти вкусные фразы в собственный образ.

А еще у нее была мечта — попасть в отряд космонавтов. Одна из комнат была до потолка завалена моделями самолетов, парашютными стропами, пожелтевшими плакатами советской эпохи. Ее взбалмошный блог о новостях космических программ на li.ru напоминал мне радио: тарабарщина на средних частотах, горячей струйкой врывается джаз, размеренные абзацы радиопостановки. В детстве я застал еще деревянные тумбочки ламповых радиоприемников. Остро пахнущие лаком и тайной. В темноте светилась приборная панель и казалось - на крайних делениях можно услышать голоса с далеких планет. Пустое. Я их так и не нашел. Олька оказалась удачливее.

Острые грудки, теплый живот, нежные пяточки. Сторонилась щекотки, но любила когда пересчитывал позвонки на спинке. Я укладывал Ольку на живот и гладил ее по спине. Она замирала или болтала ногами. В хорошем настроении мне было позволено пересчитать пальцы на ножках. Иногда семь, иногда двенадцать. Как карта ляжет.

— Привет, скучный тип. Я придумала игру. Говорить что хочется. Я требую в нее играть.
— Привет, Авака. Я тоже тебя ненавижу. И как в нее играть?
— Научишься. Итак, хочу... ехать в пустом троллейбусе. Ночной город, смотреть на витрины, светофоры. Носом в окно. Хочу заглядывать на светофорах в утробы машин.
— Хочу пить холодную воду из под крана.
— Это вредно! - сказала она.
— Мне все равно.
— Хочу грызть яблоко у костра в осеннем парке. И прыгать в резиночку с подружками. Или попрыгать на скакалке.
— А какое яблоко? Антоновку?
— Нет, дюшес, желтый такой с крапинками. Хочу пить обжигающий кофе. И запах чтобы с дымком и чуточку жженый. Стоять перед раскрытым окном, смотреть как идет ливень и молнии ковыряют горизонт.
— Курить на лавочке в старой школе. Спать днем. Проснуться от криков друзей во дворе, выйти потом попинать мячик в стену дома напротив.
— А я хочу валяться на верхней полке (поезд, три ночи ночи) и провожать взглядом пролетающие за окном фонари.
— Хочу падать в сугроб спиной и чтобы в синем небе белое зимнее солнце.
— Гладить чужую кошку, - в этот момент Олька явно вспоминала про мою кошку-подростка.
— Гулять с собакой под дождем. И проклинать мокрые сигареты.
— Помнить сны до вечера. Ну ладно... до обеда. Срывать "кашку" с цветущей акации и есть.
— Раньше была пятибальная система в школе. И я помню как мы перед экзаменом искали в сирени цветочки с пятью лепестками.
— Кошмар. Ты глубокий старик. Революцию тоже помнишь? И что с сиренью?
— Авака, мы верили. Если найдешь такой цветик и съешь то будет тебе пятерка на экзамене.
— Ладно, проехали. Хочу чтобы меня тискали и целовали в затылок.
— Заснуть рядом с ней. Не знать имени. Не знать прошлого. Не загадывать на будущее. Не помнить вкус губ.
— Прыгнуть в затяжном прыжке ранним фиолетовым утром. Ты даже не представляешь как это красиво. Падаешь спиной к земле и смотришь на звезды. Кстати я прочла твои рассказы. Ты грустный. Пиши о счастье.
— Хорошо.
— Смари мне, ты обещал! - палец целится в мой нос, в ее темных глазах отплясывают чертики.

Память сложная штука. Помнит в издевательски неприхотливом порядке - забывая нужное, запоминая малозначительные мелочи, с легкостью похеривая промежутки.

В ту странную осень мир сошел с ума — оказалось что мы не одни во вселенной. Над западным побережьем Тихого океана сбили огромный корабль пришельцев и весь мир готовился к вторжению. Олька ночи напролет сидела в интернете выискивая новости о программе ООН «Казус Белли».

А я бросил работу и завел смешную серую кошку. Моя кошка подросток засыпала у меня на груди. Казалось, я стал для нее и мамой-кошкой и центром ночной вселенной. Каждую ночь она осторожно прокрадывалась ко мне в постель. Я ложился и клал котенка себе на грудь, на бочок. Она протягивала лапы и замирала от предвкушения. Мурчать, похоже, начинала еще "на подходе к сняряду". Я осторожно большим пальцем гладил ее теплый животик. Кошка в ответ порывалась вылизать шершавым лепестком языка мой подбородок. Я уклонялся.

Мы мгновенно засыпали в этой странной конфигурации и уже отплывая в сон, я лениво думал, что я для кошки целый мир - уют, тепло и внушительные барабаны сердца... Она для меня как символ глупой преданности. Всегда молчит, всегда рядом, никуда не уходит. Просто и незатейливо. Она не может влюбиться в моего друга, не скажет "Я думала с тобой будет иначе", я не встречу ее в ресторане с незнакомым человеком. Смешная пушистая штуковина как символ спокойствия мужчины - рядом, зависимая, теплая, молчаливая и незаметная.

— Знаешь, я даже немного ревную тебя к кошке, - Олька сидела положив гладкие стройные ножки на подоконник. Она собиралась в Москву. Меж пальцев ног воткнуты ватные тампоны, в правой руке кисточка. Пахнет дымом сигарет и ацетоном.
— Почему вдруг?
— А она твоя сообщница. Много знает и никогда не сдаст. Меня давно волнует вопрос - зачем кошки так внимательно наблюдают за тем как мы целуемся? Вот усядется и смотрит так внимательно.. скотина.
— Чего бы не смотреть? - центровое место, попкорн, идеальный обзор.
— Я только могу представить чего она насмотрелась в своей кошачьей вип-ложе. Мда, хотела бы я заглянуть в ее память.
— Давай-ка накрашу тебе ногти на пальчиках.

В тот день, в обзоре из вип ложи; я принес в спальню поднос едой — зеленый чай, горячие бутерброды. Авака стояла у окна и солнечные лучи чертили мягкие грани фигуры. Она сладко потянулась; мягко, бесконечно порочно, не святое мое сердце отшвырнулось далеко на край памяти, и ее ловкие руки забрали поднос. Она закрыла мне глаза двумя поцелуями и толкнула на постель. И незачем открывать глаза - рай начинается здесь, ты паришь как шарик под потолком, наполнен счастьем и светом.

— Кто тебе нужен? - спросила тогда Авака.
— Давно я себе таких вопросов не задавал.
— У тебя есть сердце. Я знаю. Я лежала у тебя на груди и слушала как оно бьется в груди.
— Я думал там пусто.
— Пиши о счастье, ты должен.

А я лежал и думал о том, что Олька никогда ничего не обещает. Она не говорила со мной о будущем, она никогда не обсуждала наши отношения.

...бывает накатит и женщин просто ненавидишь. И хочется ведь начисто забыть о их существовании. Не было их и нет. Мираж, бред. Но чуток оттаиваешь и припоминаешь... ага, мужик, а ведь ты и раньше их ненавидел и готов был убить и забыть, но потом ползал на коленях и молил о прощении. Стоп, стоп, никогда я не ползал - ах не ползал? ну и дурак... не гордись этим, баран бесчувственный, вечно им не доверяешь. А не ползал потому, что не дошло до этого а так бы пополз как миленький и вымаливал бы хоть секунду любви, признай! Тебе же просто везет и пока отламывается на шару не любви, но безудержной скачки, сдерживаемых криков, безумной пляски без четкого начала, но с бурным финишем, ах, милая.. еще! еще! еще! и еще.... так вот именно ради всего одного мгновения когда она берет тебя за шкирку и зашвыривает далеко за самую верхнюю полку в купе под названием "Жизнь", а именно на седьмое небо из которого ты потом легким перышком неторопливо падаешь. И пикируешь оттуда, лживый сукин сын, из этих просторных волшебных небес. И прощаешь, прощаешь этим хитрым тварям / прекрасным существам: неверность, ложно понятую верность, бесконечные признания в любви и ненависти, зависть к другим, мелочность, тупость и еще какую-то ерунду, и набухшие соски на высокой груди, упругость кожи и мягкую податливость, теплоту и матовую тайну бедер... все это проносится перед закрытыми веками пока ты пушинкой и падающим осенним листком планируешь с неспешной мукой вниз. И опять вниз где тебя ждет она, и молча протягивает тебе уже зажженную сигарету... как? как она узнала, что нужно именно так? Боже, спасибо за женщин, бери мое ребро и делай их еще и побольше, но только сделай их хоть немного молчаливее... хотя я знаю что для этой самой молчаливости понадобилась бы целая берцовая кость и то, никакой гарантии. Все равно что-то ляпнут невпопад в неподходящий момент, но сигарета тлеет на губах и я вновь ненавижу. Ненавижу эту позорную зависимость от их ласкового коварства. Ненавижу и таю как тает мороженое на блюдечке, летом на подоконнике в жаркий полдень. Сукитварилюблюненавижу.

Обещания надо выполнять. Писать о счастье - что может быть проще и что может так запросто ставить в тупик? Что делать если при слове "счастье" каждый раз вспоминается разное?

Бродили по набережной. Это был серый день, в котором было неожиданно хорошо - как бывает хорошо на опустевших курортах - сезон ушел, людей нет и только волны под серыми облаками. Сыро, спокойно, уютно... небо висело низко, ветер был вкусный и нес совсем немного дождя. Мы забрели в дебри мегаполиса и обнаружили волшебные урбанистические наскальные надписи на стенах заброшенного летнего кинотеатра. Наслоения поколений уличного графити. Там проклинали мир и тосковали на диковинном новоязе, кто-то взывал к богу, а кто-то писал о равнодушном мире несвязно и трогательно. Много слов о любви, телефоны, даты, имена. Авака молчала и была неожиданно задумчива. И я до сих пор благодарен ей что не сильно пинала меня за рассеянное настроение. На мокром асфальте было написано желтой краской: "Я люблю тебя. Теперь ты знаешь!".

— У тебя есть друзья? - тихо спросила она.
— Да, конечно.
— А твоя фраза, кстати, защитная. От чего ты защищаешься, а? - она влезла на парапет пустого заброшенного бассейна. Сделала манерную ласточку, подняла руки к небу и заорала: - Осеннее небо, я люблю тебя, слышишь? Я просто тебя люблю за то что есть! Теперь ты знаешь!

Я курил и улыбался. Как улыбался? Ну так улыбаются когда над головой синее синее небо а ты лежишь в тени в непонятно каком жарком лете и над головой теплый ветерок чуть трогает кроны деревьев, или когда идешь в снегопад и вдруг смотришь на рукав куртки а он весь усыпан перьями снежинок и они тают. Вот так я улыбался.

— Помнишь я ездила в Москву? - тихо спросила Олька.
— Да.
— Я не ездила в Москву.

Вокруг нас была осень. В той осени остро пахнет дымом сигарет, дни набиты пронзительной тоской небес от желтеющих крон и выше, книги закрыты на полушаге от развязки. И даже не жаль, но понимаешь - не понять, не успеть, и зачем надоело так все вокруг - бросил бы и забыл. В той осени был особый вкус. Сука-память и имя ей бесконечность. Помнить всё и не помнить когда хочется.

— Не ездила я в Москву, - повторила Олька. - Я в Звездный городок ездила. Ускоренная программа подготовки пилотного состава. Пилотирование, группа поддержки боевого флота. Улетаю завтра. Контракт подписан.
— Да.
— Мы не увидимся больше?

Звезды в фиолетовом небе оказались сильнее. И услышал то, что боялся услышать больше всего на свете "Нет. Мы не увидимся". Вот тогда я понял, что пропал. Бита моя пешка и девочка моя улетает за пределы обычного мира в нереальную его подкладку, в марево совсем других пространств, где смотрят, верят, тоскуют, видят, думают... живут иначе.

Звезды. Иногда я не могу на них смотреть.

К следующей главе